Вопреки своему первородному праву звучащего слова, поэзия, особенно современная, становится все более и более книжной, даже филологичной – рассудочной и безмерно усложненной. И все менее она остается непосредственной, изустной. Но и сегодня появляются поэтические сборники, возвращающие нас в русло традиции – песенной, балладной, лирической. Книга Алексея Витакова «Голоса» вся настроена на звучание, на напряженный монолог в присутствии читателя.
Балладный строй ее определяет некоторые важные особенности поэтического текста. В первую очередь это сюжетность. Почти каждое стихотворение Витакова – рассказ о чем-то важном и дорогом: порой о судьбе, порой просто о случае... Короткая история, взвихренная поэтическим слогом, подкрепленная личным со-участием или со-переживанием лирического героя.
Вот «косоротая тетка Аглая», пасущая коров, «старуха», которой нет еще и сорока. Вряд ли мальчишкой лирический герой понимал что-то о ее одинокой жизни, но в какой-то момент своего взрослого существования он вдруг пронзительно чувствует:
Мне бы снова туда, где в ночи Совы ухают, ветви качая, Где сидит у остывшей печи Косоротая тетка Аглая. А на утро – лишь вздрогнет трава От росы – она вновь на пороге: «Ну же, девоньки, ну же, давай, Ну же, родненькие, – по дороге!»
А вот случай, встреча, вроде бы пустяк – ан нет:
Бесконечная стужа. Похмельная дрожь. Тлеет лампа в подъезде окурком. Он совсем не горбат, этот высохший бомж, Просто он носит крылья под курткой. Вот он к мусорным бакам подходит. Приник. Шарит палкой то бегло, то круто. Замирает, наткнувшись на твой черновик. Усмехается длинно чему-то… …Но однажды ты рюмку уронишь в ночи, И из мрака, из жути бездомной Бомж горячкою белою в дверь постучит: Крылья белые будут огромны. И, хоть выколи душу, вокруг – ничего: Ни друзей, ни врагов, ни канавы; Только инеем сизым на крыльях его Блеск твоей заблудившейся славы.
Тем и актуальны сегодня баллады, что несут в мир, жестко замкнутый в двух плоских кругах – роскоши и нищете – вертикаль взгляда: кровно связанные между собой дух героизма, преодоления непреодолимого – и неколебимое знание о чуде. Подтверждением тому, что это ощущение живое, а не застывшая форма, – баллады иронические и «хулиганские»: «Сказ о чудо-богатыре, поединщике Тимохе» и «По щучьему велению».
Этакое веселое разухабистое скоморошество в балладах Витакова через мгновение способно становиться подвигом, самопожертвованием, «полной гибелью всерьез», как в балладе «Емеля»...
Как бились! – Никто после вспомнить не мог. За локоть, за пядь и за камень. Ни с чем на степной возвратилось восток Хвосты растерявшее знамя. Два века потом у монгольских костров Жил сказ, что в заснеженном крае Выходит на стену седой скоморох И солнце ковшом выпивает.
Поэт остро чувствует, как необходимы нам сегодня героика, дух преодоления трагических обстоятельств жизни, настоящий подвиг – уже, пожалуй, просто для того, чтобы – быть, не потеряться в истории, не исчезнуть с лица земли. И силы черпает его лирический герой в непроходящем прошлом, где каждый миг – война, жертвы, женские слезы, но одновременно и тайна силы, позволяющей с честью проходить испытания безмерные. Это прошлое живет не в книгах, а в крови, и она отзывается на чужую – родную! – боль через времена и времена:
На курган занесло серым ветром меня. Засверкала широкая Волга. И сквозь толщи земли был мне голос коня. И сказал он: «Я ждал тебя долго! Помнишь, как пировал ты с дружиной в траве, Как тогда ты напился кромешно? Лучше нечего было желать татарве». Я ответил: «Не помню, конечно»… «Вспомни, как побурела под брегом вода, Но тебе было этого мало. А еще вспомни жуткие блики, когда Нас навеки с тобою не стало. Как тогда я в закатную рябь уходил, Отсекая земную погоню, И тебя выносил с черной раной в груди!» Я ответил: «Ты знаешь, не помню!»
Здесь «слышать» уже равно «помнить». Но почему одни слышат время, а другие глухи к нему? Почему для одних история – живой ток, впадающий в жилы, а для других – объект купли-продажи, предмет спекуляций? Наверное, это определяется и какими-то изначальными свойствами личности, врожденным даром лиризма – способностью ощущать мир глубоко за пределами его материального, физического слоя. Может быть, дело в ранней причастности через свою боль – к общей боли...
Лирические стихотворения Витакова представляют отдельную «линию» поэтического сюжета книги, они вкраплены между балладами и словно «подхватывают» читателя в тот момент, когда один сюжет завершен, а второму рассказу рано еще начинаться:
Пролетала родина струйкою дыма. Зацепило тоненько – потянуло длинно… …Ночь сгинет. Вдаль пойдет дорога. Метель отступит от порога, Кипеть начнут дворы. Лишь на стекле в морозном звоне Останутся следы ладоней, Простертые из мглы...
В стихотворении «Я строил фрегат из прибрежного праха…» за мальчиком наблюдает приблудная собака, весь отчаянный детский порыв видится словно сквозь звериные и детские слезы:
Чего только, Господи, не отражалось В собачьей слезе, но всего не увидеть. И жалась к фрегату собака, и жалась, И жалость скрывала – боялась обидеть…
В собачьей слезе отражается черный пиратский флаг, и фрегат, слепленный на берегу из праха, плывет по памяти и в прах уже не возвращается…
Лирических стихотворений в книге меньше количественно, они всегда короче, меньше по объему – но, как сигнальные маячки, расставлены в книге точно и верно, чтобы осветить дорогу читателю в живую историю русской вечности:
Когда из точки распустившийся снег Тает на ветровом стекле, Я забываю с легкостью, что за век Нынче в календаре…
Эта легкость передвижения – полета во времени – дает возможность увидеть в цепи русских судеб и собственную судьбу, освещенную уже иным светом, когда сливаются нежное младенческое головокружение от погружения в новый мир красок, звуков и запахов, и глубоко народное, верное, из прапамяти:
Я родился под северным солнцем В шестьдесят позабытом году. Положили меня на оконце – Отводить от деревни беду. Я лежал на отцовой портянке Не на улице и не в дому. Пахли ветхие шторы землянкой, Я не скоро узнал почему… …Облака шли в сиреневой сини От бояновых дней на восток. На портянке я плыл вместе с ними, И беда обходила порог.
Ощущение плаванья вместе с облаками, плавного покачивания на волнах времени – от прошлого «на восток…» переходит в иное, напряженное переживание:
Ржавчина битых коленок. Глинопись острых локтей. Мой ППШ из полена Сделан без лишних затей. Было ли это? Наверно. Помню, в соседском дворе Сделал отец из полена Сыну кулацкий обрез. Били друг друга мы с жаром. Знать бы, что в тридцать втором Был его дед комиссаром, Мой, если б знать, – кулаком.
За традиционными мальчишескими сшибками встает эхо кровавых битв отцов и дедов – за что? – наверное, за выбор смысла и цели жизни, не только своей, но и потомков – сыновей, внуков, правнуков. Поразительное свойство поэзии – пока длится мальчишеское сражение, где оружие выстрогано из полена, в стихотворении длятся и все настоящие кровавые сражения минувшего века, а завершаются они уже днем сегодняшним. Вопреки словам лирического героя о том, что «быль улетучилась паром», именно она, эта быль, жестко и бескомпромиссно определяет будущее маленьких «супротивников»:
Жизнь развела незаметно, Каждому дав по углу: Я стал дорогой и ветром, Враг мой подсел на иглу…
Ощущение лирическим героем живой плоти истории таково, что оно становится буквально прямой речью, как в стихотворении, открывающем книгу:
Как накинул хомут я на солнышко, Как поставил ребром поле-полюшко. А из чёрной земли рукавица торчит Одинешенько… …Взборони-ка горюшко, борона. А межа у горюшка не видна. Не видна межа, развернись, душа. Хорошо в полях на Руси дышать.
И вместе с тем густо насыщенная метафорами речь делает книгу современной – это язык нового тысячеления, плоть от плоти не только далеких времен, но и своего времени: «Возвращались живые в положенный срок, // А убитый солдат возвращался в начало», «Ворочалась в оконной раме мгла», «Там ветер, встав из-за стола, // Идет к ручью, чтобы напиться», и наконец,
Снег падал, но не умирал, А рос покровом, не спеша. Фонарный свет в ночи стоял, Как перед ангелом душа. Звенела тишина во мгле. Квадрат чуть мутного огня. Откуда-то из детских лет Летели хлопья на меня. И чудилось: поет сверчок, Смычком вращая темноту. Да-да за печкой. Где ж еще? А в печке - золотой петух. Его никак не может кот Схватить. Куда же ты? Не лезь! Лишь лапа тянется вперед, Клюв начеку - дымится шерсть…
Многие из стихов этой книги поются. Но с музыкой ли, в чтении вслух или в одиночестве над бумажным листом – они звучат и волнуют, рождая в душе сплав памяти, мужества и нежности, отчаянной веры в немыслимое, которое только поэзия способна сделать абсолютно реальным.